– Алисон, ты мне нравишься. – И ты мне, наверное. У тебя красивые губы. Для пижона. – Ни разу не был знаком с девушкой из Австралии. – Англичашка ты мой. Осталась гореть лишь тусклая лампа, и парочки, доведенные до нужного градуса, как обычно бывает, расположились где придется, в том числе и на полу. Выпивон вступил в заключительную стадию. Мегги куда-то пропала. Чарли дрых в спальне. Мы танцевали, все теснее прижимаясь друг к другу. Я поцеловал ее волосы, потом шею; она сжала мне руку и придвинулась еще ближе. – Пошли наверх? – Ты иди. Я приду через минуту. – Она выскользнула из моих объятий, и я пошел к себе. Через десять минут она появилась. Хитровато улыбаясь, стояла в дверях, в белом, худенькая, невинная, продажная, грубая, нежная, бывалая, неопытная. Она вошла, я захлопнул дверь, мы начали целоваться – минуту, две, в полной темноте, не отходя от порога. Послышались шаги, двойной требовательный стук. Алисон зажала мне рот ладонью. Снова двойной стук, снова. Тишина, сердце. Удаляющиеся шаги. – Иди ко мне, – сказала она. – Иди, иди. Проснулся я поздно. Она еще спала, выставив голую коричневую спину. Я приготовил кофе и принес в спальню, где меня встретил прямой холодный взгляд из-за края покрывала. Я улыбнулся – безрезультатно. Вдруг она отвернулась и натянула покрывало на голову. Усевшись поближе, я принялся неуклюже допытываться, в чем дело, но покрывало не поддавалось; наконец мне надоели эти похлопывания и увещевания, и я решил выпить кофе. Скоро она села, попросила закурить. И рубаху, какую не жалко. Смотреть на меня она избегала. Натянула рубашку, сходила в ванную и снова залезла в постель, отмахнувшись от меня движением головы. Я сел в ногах и стал наблюдать, как она пьет кофе. – Чем я провинился? – Знаешь, сколько мужчин у меня было за эти два месяца? – Пятьдесят? Она не улыбнулась. – Если б пятьдесят, я не мучилась бы с выбором профессии. – Хочешь еще кофе? – Когда мы вчера познакомились, я уже через полчаса поняла: если лягу с тобой, значит, я точно развратная. – Премного благодарен. – У тебя такие подходцы… – Какие? – Как у дефлоратора-маньяка. – Детский сад да и только. Молчание. – Расклеилась я вчера, – сказала она. – Устала. – Окинула меня взглядом, покачала головой, закрыла глаза. – Извини. Ты клевый. Ты очень клевый в постели. Только дальше-то что? – Меня это как-то не волнует. – А меня волнует. – Ничего страшного. Лишнее доказательство, что не надо выходить за этого типа. – Мне двадцать три. А тебе? – Двадцать пять. – Разве ты не чувствуешь, как в тебе что-то схватывается? И уже никогда не изменится? Я чувствую. До скончания века буду австралийской раззявой. – Глупости. – Хочешь, скажу, чем Пит сейчас занимается? Он мне все-все пишет. «В прошлую среду я взял отгул, и мы весь день фершпилились». – Что-что? – Это значит: «Ты тоже спи с кем хочешь». – Она посмотрела в окно. – Всю весну мы жили вместе. Знаешь, мы притерлись, днем были как брат и сестра. – Косой взгляд сквозь клубы табачного дыма. – Где тебе понять, что это такое – проснуться рядом с типом, с которым еще вчера утром не была знакома. Что-то теряешь. Не то, что обычно теряют девушки. Нет, еще плюс к тому. – Или приобретаешь. – Господи, да что тут можно приобрести? Может, просветишь? – Опыт. Радость. – Я говорила, что у тебя красивые губы? – Не раз. Она затушила сигарету и откинулась назад. – Знаешь, почему мне сейчас хотелось зареветь? Потому что я выйду за него. Как только он вернется, я за него выйду. Большего я не заслуживаю. – Она сидела, прислонясь к стене, в рубашке, которая была ей велика, тонкая женщина-мальчик со злобным лицом, глядя на меня, глядя на покрывало, окутанная безмолвием. – Это просто черная полоса у тебя. – Черная полоса начинается, когда я сажусь и задумываюсь. Когда просыпаюсь и вижу, кто я есть. – Тысячи девушек скажут тебе то же самое. – А я – не тысячи. Я – это я. – Она сняла рубашку через голову и снова зарылась в постель. – Как хоть тебя зовут-то? Я имею в виду фамилию. – Эрфе. Э-Р-Ф-Е. – А меня – Келли. Твой папка правда был генерал? – Правда был. С несмелой издевкой «козырнув», она протянула загорелую руку. Я придвинулся. – Думаешь, я шлюха? Может, именно тогда, глядя на нее вблизи, я и сделал выбор. И не сказал, что просилось на язык: да, шлюха, хуже шлюхи, потому что спекулируешь своей шлюховатостыо, лучше б я послушался твою будущую золовку. Будь я чуть дальше от нее, на том конце комнаты, чтобы не видеть глаз, у меня, наверное, хватило бы духу все оборвать. Но этот серый, упорный, вечно доверчивый взгляд, взыскующий правды, заставил меня сказать. – Ты мне нравишься. Очень, честное слово. – Залезай, обними меня. Ничего не делай. Только обними. Я лег рядом и обнял ее. А потом впервые в жизни занялся любовью с рыдающей женщиной.
